Творчество Степанцова

Вадим Степанцов:

Давешнее высказывание Верочки (В. Полозковой ), побудило вспомнить шутейный опус, написанный пять лет назад вслед за искрометной поэмой Саши Вулыха «Пятница, 13». Оно про Верочку. И немножко про Севочку. Эдуард Бояков, очарованный некогда прототипшей, тоже помянут. Что до меня — таких Верочек с такими вымученными виршами на каждом филфаке по корзинке. И Верочка это понимала. И тех, кто понимал это, Верочка, мягко скажем, не любила. Я понимаю, как можно задурить этой галиматьей недалекого Мишу Козырева. Но вот Эдуард? Слава богу, хоть сейчас прозрение жахнуло…

НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА

Девица Лера Лепесткова,
Красавица и поэтесса,
Средь мастериц пера и слова
Имела ранг тяжеловеса.
Тяжелой поступью Брунгильды
Бродя по рощицам Парнаса,
Она себе завоевала
Титло поэта экстра-класса,
И толпы дамочек бесхозных
За ней на чтения ходили,
И в виршах мутных и серьезных
Глубины смыслов находили.
Ну а пиит Похмелин Вася
Был ясен, как стекло бутылки,
И ликом вовсе не прекрасен,
И плотничал на лесопилке.
Его любили патриоты,
Неофашисты и студенты,
Еще очки он заработал
Воспев движенье «белой ленты»,
К своим поклонникам прибавив
Носатых ушлых либералов,
Но, жаль, к плакатной этой славе
Деньжонок прилагалось мало.
А вот пиит Ефрем Быковер
На революции поднялся,
Но Вася — он на то и Вася — В бабле с Ефремом не сравнялся.
А ресторатор Герман Векслер,
Любитель муз и рифмоплетов,
Задумчиво качаясь в кресле,
Вел сам с собой разбор полетов.
«Да, в баре „Пятница, 13“
С культуркой ничего не вышло,
Хоть были там Ефрем и Вася,
Народ не въехал, ком им в дышло.
Вулканова вот тоже жалко,
Обидело блядво поэта.
Но, прямо скажем, кто их знал-то
До революции до этой?
Теперь же в „Лепестке купины“,
Да вот хотя бы на открытье,
Я все устрою чин по чину,
Для всей Москвы создам событье!
Ефремку позову, и Васю,
А также Леру Лепесткову.
Я под нее в Барвихе квасил,
Хотя не понял, блин, ни слова.
Вулканов пусть пока покурит,
Пока что лирики не в моде.
Уж извини, любезный Шурик,
Кабак — всегда призыв к свободе!»
На следующий день у Геры
Сидел промоутер Боянов,
Занудно приводя примеры
Событий модных ресторанов.
«Да нахуй мне твои ивенты! — Ему ответил Векслер прямо. — Вот список, мне нужны поэты,
Вот эти два и эта дама.
Чего? Быковер просит тридцать?
Ибать, пошел он кверху жопой!
Пусть будут Вася и девица.
Ну, ладно, допивай и топай!»
Спустя неделю за накрытой
Поляной в «Лепестке купины»,
Кто с «дьюарсом», кто с «Маргаритой»,
Сидели дамы и мужчины.
Сияли мисочки с икрою,
И поросюк блестел умильно,
И тарталетки с фуагрою
Повсюду высились обильно.
Под микс из Лепса и Носкова
Две пары бодро танцевали.
В углу Похмелин с Лепестковой
Друг другу водки подливали.
Валерия чуть пригубляла,
Зато Похмелин пил как бочка,
И восклицал: «А чо, халява!
Давай, хуйни со мною, дочка!»
Но Герман подошел к ним грозно
И произнес: «Какого хера?
Короче, блин, пока не поздно,
Идите и читайте, Лера».
И Лера, кутаясь в платочек,
Взошла лебедушкой на сцену
И молвила, прищуря очи:
«Привет вам, зеркала и стены.
Ну и респекты непременно
всем, кто собрался в этом зале».
Но тихо вполз за ней Похмелин,
Певец сиротства и печали.
Спустил он брюки неуклюже,
Едва лишь Лера рот открыла:
«Арман любил Адель и Жужу,
Но всем им досаждал Гаврила...»
Покуда Лера Лепесткова
Читала байку про Гаврилу,
Седой творец ржаного слова
Драконил лысого дурилу.
Сначала дамы рты открыли
Как бы в глубоком упоеньи,
И Лепесткова о Гавриле
Сурово продолжала чтенье,
Но публикум заволновался,
Смешки по залу прокатились,
«Арман с Гаврилою остался,
Адель и Жужа покорились», — Так завершила Лепесткова
Бессмертный опус про Гаврилу,
И зал взорвался смехом, ревом
И криками: «Что это было?!»
А Лепесткова оглянулась,
И вспыхнула, как куст купины,
В платочек гордо завернулась
И плюнула в лицо мужчины,
В его лицо в простой оправе
Из редкого седого пуха,
И взвизгнув: «Сдохни, тварь, в канаве!» — Умчалась прочь от пира духа.
Похмелин под аплодисменты,
Шатаясь, к микрофону вышел,
В такие пьяные моменты
Он гул миров нездешних слышал,
И запихнув елду обратно,
И брюки подобрав немножко,
Он возгласил: «Я ссал, понятно?
Я ссал на лунную дорожку!
Когда в душе дерьмо и смута,
Когда скребется в сердце кошка,
Так классно ссытся почему-то
На снег и лунную дорожку.
Она бывает в речке, в луже,
Но снег и лунная дорожка,
Оно тоскливее и хуже…
Подайте мне Адель и Жужу,
А лучше — водочки немножко!»
Он принял в руки батл «Столичной»,
Хлебнул из горлышка грамм двести,
Икнул и произнес: «Отлично», — И, блеванув, упал на месте.
«Иваныч! Герман! Гений сцены! — Со всех сторон раздались крики. — Ну ты красава! Ахуенно!
А Вася, бля, поэт великий!
Ну ни хуя себе перфоманс!
Быковер просто не канает,
Замучили стишки про совесть!
Все! Твой кабак теперь узнают».
Иваныч гордо улыбался,
Как режиссер Больших и Малых,
И подсчитать барыш старался,
И фото в глянцевых журналах,
И как не обойти поэтов,
Чтобы и им достались крошки,
И звал под своды кабинетов
Пройтись по снежной по дорожке…
Но поэтесса Лепесткова
Мыслишек рой приятный сбила,
Когда, вдруг появившись снова,
Бесстыже бабки попросила.
И на заблеванного Васю
Скосив глазастую мордаху,
Промолвила: «Как он прекрасен!
Он мой! А вы идите на хуй!»
Постскриптум девицам дамам.
Поэт — он не совсем мужчина,
Он куст ползучий с красным срамом,
Неопалимая купина.
  • 0
  • 15 февраля 2017, 22:58
  • AHAPX

Комментарии (0)

RSS свернуть / развернуть

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.